Цикл телепередач «Поэты и музы Серебряного века.»

Михаил Зощенко

Передача 1. Михаил Зощенко. Офицер.

 

   Я думаю, что при разговоре о личности творчестве Михаила Михайловича Зощенко, уместно начать с финала. Когда Зощенко умер, его друзья собрались где-то на квартире помянуть писателя и Дмитрий Шостакович, великий композитор, поднял рюмку и произнес следующие слова : «Покойник был конечно великим писателем, но в преферанс играть не умел.» И вот если вы на эту фразу посмотрите в контексте всей жизни Михаила Михайловича Зощенко, то эта фраза начинает играть невероятной многозначностью. Это гениальная фраза, одна из самых сильных в 20-м веке. Чтобы ее понять, нужно знать, что это за преферанс был, в какой преферанс играл Михаил Михайлович Зощенко?

    Если говорить в первом приближении, то речь, конечно, идет о поединке с судьбой. Вот уж кто с судьбой бился! Тут нужно вспомнить, что Михаил Михайлович Зощенко был не просто знаменитым писателем, - слава Зощенко это вообще отдельный сюжет! Его как величайшего писателя оценивали такие эстеты и стилисты, как например Осип Эмильевич Мандельштам, который очень редко говорил что-либо хорошее о других писателях, а если и говорил, то о таких как например Данте Алигьери, о Пастернаке как-то сказал хорошо. А вот что он сказал о Зощенко: «У нас есть Библия труда, но мы ее не ценим. Это – рассказы Зощенко.  Единственного человека, который нам показал трудящегося, мы втоптали в грязь. Я требую памятников для Зощенко по всем городам и местечкам, или, по крайней мере, как для дедушки Крылова, в Летнем Саду. Вот у кого прогулы дышат! Вот у кого брюссельское кружево живет!»

   Зощенко был изумительный стилист! Дело не только в том , что он был великим сатириком, и не только в том, что он портретировал Москву, Петербург, да и всю Россию тех времен, а дело в том, что он создал некую свою, совершенно уникальную эстетику!

А вот другой один из самых знаменитых стилистов 20-го века Исаак Бабель, как вспоминает Анненков, на вопрос кого бы он выделил из современных писателей (а там было кого выделять, можно было десятками произносить фамилии), Бабель начинает хохотать и говорит – «Зощенко! Вы не подумайте,- продолжает Бабель, - я смеюсь не потому, что хочу посмеяться над Зощенко или над своей оценкой. Я смеюсь, потому что я сразу вспоминаю рассказы Зощенко и начинаю хохотать».

   И еще один хороший пример: Всероссийский староста Калинин вручает Зощенко Орден Трудового Красного Знамени, подходит и удивленно говорит: «Так вот вы какой, Михаил Михайлович Зощенко!»

Им были поражены все! И вот здесь возникает очень важная деталь, без которой Зощенко трудно понять. Это его знаменитая хандра. Все, кто видел его в первый раз, были потрясены совершенно его внешним видом. Горький, когда видит Зощенко на выступлении сообщества литераторов «Серапионовы братья», куда Зощенко входил, спросил его «Да что же вы такой грустный-то? Может быть у вас что-то не так? Вы зайдите ко мне, поговорим.»

   Маяковский, обедая с Зощенко, был потрясен, потому что Зощенко постоянно что-то бормочет, и бормочет что-то скучное. А Маяковский ждет,- ну как же, такой сатирик (а сам-то Маяковский «Клопа» написал и «Баню»!), вот сейчас шутить начнет! Ничего подобного!

   А вот вспоминает Корней Иванович Чуковский. Звонит ему Михаил Кольцов, - журналист, фельетонист, дипломат, знаменитая фигура тех времен, расстерелянный, кстати говоря, в великую чистку, - и говорит: «Срочно приходите в гостиницу, срочно!» (тогда жил Кольцов в гостинице). Приходит Чуковский и видит -  в креслах  и на диване сидят Илья Ильф, Евгений Петров, Михаил Зощенко – главные юмористы и сатирики страны! И в этот момент в дверь еще заходит Леонид Утесов! И Кольцов, который сам был один из самых остроумных людей своего времени, потирает руки,- ну вот сейчас начнется, сейчас здесь будет такое! А Чуковский приготовился все записывать, - он же все протоколировал.  Они сидят четыре часа в состоянии страшной неловкости, и причина этой страшной неловкости – Михаил Михайлович Зощенко, потому что он сидит угрюмый и мрачный, и все понимают, преодолеть вот это свое состояние он не может, во всяком случае сейчас. Все расходятся растерянные, сконфуженные, вечер не получился, ни одной остроумной шутки  и это тогда, когда вот такое созвездие!

   Книгу, которая сломает ему жизнь, которая называлась «Перед восходом Солнца», он напишет для того, чтобы показать, как он победил судьбу. В книге он напишет о своей хандре, с которой он боролся всю жизнь, не мог ее победить, но победил, потому что книга и выходит как акт победы. Зощенко победил сам себя, победил судьбу. В книге он пишет, что на фронт он убежал (шла Первая мировая война), чтоб там погибнуть, потому что жизнь ему была не мила. И как ни странно, вот там на фронте, поручик Зощенко чувствовал себя почти счастливым. Как это возможно?  У человека несколько ранений, пять орденов (кто еще в Серебряном веке с пятью орденами?), - пять боевых орденов! Многие писатели в Первую мировую войну были в тыловых или медицинских частях по состоянию здоровья или по другим причинам. Зощенко был на фронте, на передовой. Был отравлен газом, пережил газовую атаку, чтобы спасти своих солдат, закричал «Газы!»  и глотнул, был отравлен на всю жизнь, заработал порок сердца. Всю жизнь ходил очень осторожно, как ходят сердечники. Вот этот человек, в этих обстоятельствах, на фронте, чувствовал себя счастливым.

   А потом вернулся и стал знаменитым писателем. Но вот это офицерство Зощенко, оно конечно не просто с ним останется, так как стало частью его поведенческого стиля, частью натуры, но еще проявится как идущее от Зощенко излучение какой-то удивительной не человеческой порядочности. Невзирая на страшно запутанную личную жизнь,- человек жил на две семьи, а количество его романов просто не поддается ни какому учету,-  а может и благодаря этому, во всех сложных ситуациях в жизни, какая-то удивительная порядочность.

Зощенко не раз изумлял окружающих. Например в Дом искусств, где жили писатели в страшные 19,20-е годы, по воспоминаниям Чуковского, однажды приходит пьяный красноармеец с саблей и начинает этой саблей размахивать. Это было обычно в те времена – так что-то выпил, зарубил кого-то,- ничего страшного! Революция! Все напуганы, пятятся. Выходит Зощенко, в три движения обезоруживает красноармейца и выгоняет его. И все потрясены! В этот момент в нем прочитывается офицер Царской Армии.

   Возвращаясь к хандре – вот на фронте ее не было, а вернулся, она опять появилась. Мы бы сейчас назвали это депрессией. Вот случай в Туапсе, который он описывает, когда он лежит в номере гостиницы сутки и не может подняться с пола. Не может! Окно открыто, идет дождь и он лежит мокрый! Протягивает руку, находит яблоко, откусывает и бросает. Не нравится! Вот такие состояния были у Михаила Михайловича Зощенко. И это человек, который писал рассказы, над которыми хохотала вся эта огромная страна!

   Хохотали не только Мандельштам с Бабелем, не только Маяковский с Горьким, не только всесоюзный староста Калинин, а хохотали его персонажи, вот эти Синебрюховы и Гаврилычи, они хохотали и были в каком-то восторге невероятном! Вот эта мрачность в соединении с остроумием, с этими страшными перепадами!

   Зощенко пишет свою знаменитую «Баню» и хохочет. Пишет быстро – двадцать минут и рассказ готов. Будет ее читать всю жизнь. Эта «Баня» также как и рассказы, «Аристократка», в частности, станут его проклятием, потому что когда он начнет читать публике более серьезные вещи, ему будут кричать - «Кончай чушь читать! Давай «Баню»! Давай «Аристократку»! » И ему будет очень грустно, грустно по-зощенковски. 

   Пишет – хохочет, читает таким замогильным голосом, что все совершенно поражаются. Вот эта странная жизнь двух личностей, одна из которых компенсирует другую, разных состояний, некая разновидность психического заболевания, от которого он будет лечиться всю жизнь и всю жизнь будет его преодолевать и одновременно это стиль, этот хохот!

   Другими словами, судьбе было угодно, чтобы величайший советский и русский сатирик 20-го века был до такой степени грустным. Это не единственный пример, -  Николай Васильевич Гоголь тоже не был человеком веселым, а ведь подишь ты, над «Ревизором» до сих пор все хохочут полными залами.

   В этой двойственности, которую он всегда хотел преодолеть, он считал что есть что-то не честное, не порядочное. В том что он, бывший офицер и сатирик, он как бы всех обманывает, потому что часто с пола не может подняться и рот не может открыть – так плохо! , а пишет такие смешные вещи. Нужно стать единым, цельным как ядро, - вот это будет честным! И у Зощенко в процессе самоисцеления будет постоянно звучать мысль – Надо открыть сердце! Считал свое сердце закрытым и считал это не честным, не порядочным по отношению к другим людям, которые его читают.

 

***

 

 

 

Михаил Зощенко. Офицер.