"Я только вздрогнула: этот может меня приручить". Анна Ахматова и Николай Гумилев.

Поэты и музы Серебряного века

Анна Ахматова

Передача 2

"Я только вздрогнула: этот может меня приручить".

Анна Ахматова и Николай Гумилев.

 

      В ту уже почти далёкую эпоху, когда я был школьником и учился в старших классах, поэзия Ахматовой была невероятно популярна и девочки переписывали стихотворения, переписывали в тетрадочки для стихов и одним из самых популярных стихотворений был  «Сероглазый король». Стихотворение звучит так:

 

 Слава тебе, безысходная боль!

 Умер вчера сероглазый король.

 Вечер осенний был душен и ал,

 Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

 "Знаешь, с охоты его принесли,

 Тело у старого дуба нашли.

 Жаль королеву. Такой молодой!..

 За ночь одну она стала седой".

 Трубку свою на камине нашел

 И на работу ночную ушел.

 Дочку мою я сейчас разбужу,

 В серые глазки ее погляжу.

 А за окном шелестят тополя:

 "Нет на земле твоего короля..."

 

     Стихотворение очень специфичное, хотя может быть и слишком модное для той эпохи. Девочка еще не выросла, а её короля на земле уже нет. С этим ощущением жила Ахматова, и это ощущение было, какой-то такой психоэмоциональной доминантой всего этого странного брака с другим великим поэтом Серебряного века - Николаем Степановичем Гумилёвым. Они познакомились, когда были гимназистами и это были люди из разных миров, потому что Ахматова была в семье, где не было книг. Она, будучи уже известным поэтом, писала с ошибками, причем со страшными орфографическими ошибками. Я выписал слова, над которыми смеялся её второй муж,- Шилейко.  Писала она примерно так: «выстОвка» через «о», «оПлупленный» через «п», «расЗказал» через «з»,- невероятно неграмотно. Единственная книга, которая была дома,- это сборник стихов и поэм Некрасова.  Поэтому Некрасова она знала лучше всего и иногда еще мама знала наизусть стихотворения Державина, поэтому девочка выросла, сама научилась читать по азбуке Льва Николаевича Толстого, кстати говоря, и была в общем неграмотной девочкой. Гумилёв называл её «дворняжка». А ещё один её любовник, однажды обратившись к ней, произнёс слова, которые ну никак не связаны с образом Анны Андреевной Ахматовой, он ей сказал: «какая ты глупая». Еще один поэт той же эпохи Сергей Городецкий называл её «моя недоучка». Моя недоучка! Это очень раздражало Анну Андреевну, безусловно. Она однажды произнесла фразу, она сказала: «Ум женщины измеряется количеством её любовников». Ахматова, которая всегда следила за словами и всю вторую половину жизни исправляла свои юношеские стихи, разумеется, понимала, что вот здесь бы точнее слово «качество», конечно. Она употребила слово «количество» постольку, поскольку её мужчины дали ей колоссальное образование которого ей не хватало. И прежде всего Николай Степанович Гумилёв, хотя именно этим он её страшно раздражал, потому что Гумилёв - любимец семьи, у него есть всё, мальчик учится в гимназии, у него есть цилиндр (это такой отклик на дендийскую моду, которой были подвержены люди Серебряного века), у него есть костюм вождя индейцев, причем он этот костюм носит дома, у него потрясающая библиотека. Он приводит домой Ахматову и Ахматова в ужасе от того, что она видит, в восхищении и в ужасе, потому что комната Гумилёва сделана как морской грот , это морское дно. Там, на дне вот этого декоративного моря, русалка, ундина. Они там, в гостях у Гумилёва вместе с подругой Валей , смотрят и вдруг, - «батюшки, а лицо то твоё Ань», говорит Валя. Но вот это невероятное раздражение, это борьба за то, чтобы стать поэтом не хуже, а лучше чем Гумилёв, - она будет всю историю их брака, так или иначе, пронизывать. Тем более, что Ахматова сама будет говорить : «Вот чего-чего в этом браке не было,- так в нём не было любви.» Он, в общем-то, и состоялся в таком окружении, я бы сказал, траурных фанфар. Потому, что на свадьбу, на бракосочетание, не пришли родители, - никто не верил в этот брак, никто. И она отказывала Гумилёву бесчисленное количество раз. Он начал делать ей предложения еще гимназистом и так не оставлял этой своей затеи. И он ей говорил: «Аня, ты же знаешь, другого пути нет.» В переводе с языка Серебряного века на обычный человеческий язык,  немножечко пошловатый, он, наверное, обращал внимание на тему судьбы, которая каким-то необъяснимым образом связала его и Анну Андреевну Ахматову.

     Постольку, поскольку он у Анны Андреевны был не первый, а Николая Степановича это очень тревожило, как впрочем многих других мужчин и в силу того, что их отношения все время ссорились,- какая-то череда скандалов,  - дважды он пытался покончить с собой еще в юности. Первый раз он уехал во Францию  и решил на последние деньги покутить и отправиться в Нормандию и там, в Нормандии броситься, ну естественно, соответствуя романтической позе, броситься со скалы вниз. И вот бездыханное тело Николая Степановича прибой на рассвете поднес бы прям вот к глазам Анны Андреевной Ахматовой, которая в то время была толи в Киеве, толи в Севастополе но, тем не менее, она об этом бы узнала и конечно, сердце ей было бы разбито. Второй случай ещё более анекдотичный, хотя не знаю можно ли считать анекдотом, он покупает цианистый калий на башенном рынке в Париже. И нашему с вами соотечественнику, не только соотечественнику, но и земляку - Алексею Николаевичу Толстову, Гумилёв расскажет, как это было. Он покупает цианистый калий и уходит в лес, он знает, что цианистый калий действует мгновенно, он выпивает его, какое-то время ждёт… В это момент Алексей Николаевич, когда слышит эту историю, с удовольствием произносит: «Осечка! Осечка!»,- говорит он, понимая, что в общем-то Николай Степанович Гумилёв пригодился бы русской культуре, да и Анне Андреевне Ахматовой в общем-то. Да осечка, он опять остался в живых, но, тем не менее…

     Я хочу прочитать вам небольшой фрагмент письма, который своей подруге пишет Анна Андреевна Ахматова перед свадьбой (представьте себе вот это чудное предсвадебное настроение): «Птица моя!  Молитесь обо мне! Хуже не бывает! Смерти хочу. Вы всё знаете. Единственная, ненаглядная, любимая, нежная Валя моя. Если бы я умела плакать. Аня» .

Николай Степанович добивается своего и уезжает в Африку на несколько месяцев. Ахматова в ужасе. Это роман. Пусть роман скандальный.  Пусть роман, где любит только один но, тем не менее, как-то так сразу уехать после свадьбы. Правда будет ещё такое чудесное совершенно, свадебное путешествие,- они поедут в Париж, и она там будет дико скучать, понимая, что всё время находиться с Гумилёвым ей не по силам. А приедет в Петербург и будет рассказывать, что купила черепашку и развлекалась, глядя, как черепашка медленно передвигается из угла комнаты, - из одного угла в другой.

     И там же она познакомится с Амедео Модильяни, великим итальянским художником, которого тогда никто не знал. Постольку, поскольку Модильяни был пьяным, нищим и влюблённым в Ахматову и Гумилёва это выводило из себя. Наверное, трудно себе представить столь блистательного представителя культуры Серебряного века, который попав в мастерскую Модильяни, насмехался бы над его картинами. Все спутники, а там был Григорий Чулков - изысканнейший литературный критик, кому на перо мечтали попасться все выдающиеся люди Cеребряного века потому, что о ком Чулков написал,  тот войдёт в историю. И они насмехались над живописью Модильяни, Неужели ничего не понимали? Может быть и не понимали, но это ревность, это страшная ревность. И брак их строился по такому надо сказать жутковатому, в общем-то, для картины обычного мещанского, человеческого счастья сценарию. Но, например, очень часто они сидели в «Бродячей собаке» (в Петербурге было такое знаменитое кафе), где Ахматова и стала звездой, она часто там читала свои стихи. И часто, уже под утро, постольку, поскольку расписание «Бродячей собаки» было своеобразным, сначала туда приходили фармацевты. Фармацевтами называли людей, которые ничего не смыслили ни в поэзии, ни в живописи,- они приходили поглазеть, их впускали, они сидели там, что-то заказывали, выпивали и уходили и уже, потом, в то время, когда кончаются спектакли, подтягивались поэты, художники. И Гумилёв часто пытался увести с собой Анну Андреевну Ахматову, но она уже делала свой выбор. Так, например она познакомилась с Артуром Лурье, -со своим возлюбленным в будущем, который достаточно сильный отпечаток оставит на её судьбе. И Гумилёв тихо уезжал, тихо уезжал.

     У них были свои ритуалы. Гумилёв возвращался, откуда-нибудь и кричал: «Гуси!». Если Ахматова отвечала: «Лебеди» или «Мы»,- это означало, что она в хорошем настроении и Николай Степанович бросался её догонять, они бегали по комнатам, по квартирам, боролись, смеялись, но чаще, как рассказывает Николай Степанович Гумилёв, он заходил, он кричал: «Гуси!»,- тишина была ему ответом.

    И изменять друг другу они начали сразу. Я хочу прочитать знаменитое стихотворение Николая Степановича Гумилёва, которое отличается вот такой вот… Мужчина женщине, тем более мужчина аристократического происхождения, не может дать женщине пощечину, но в поэзии он кое-что может. Вот как это делает Николай Степанович Гумилёв:

 

 Он поклялся в строгом храме

 Перед статуей Мадонны,

 Что он будет верен даме,

 Той, чьи взоры непреклонны.

 

 И забыл о тайном браке,

 Всюду ласки расточая,

 Ночью был зарезан в драке

 И пришел к преддверьям рая.

 

 «Ты ль в Моем не клялся храме, —

 Прозвучала речь Мадонны, —

 Что ты будешь верен даме,

 Той, чьи взоры непреклонны?

 

 Отойди, не эти жатвы

 Собирает Царь Небесный.

 Кто нарушил слово клятвы,

 Гибнет, Богу неизвестный».

 

 Но, печальный и упрямый,

 Он припал к ногам Мадонны:

 «Я нигде не встретил дамы,

 Той, чьи взоры непреклонны».

 

     Это такая война поэтов! А вот и Анна Андреевна Ахматова отвечает… Отвечают они в разное время постольку, поскольку многие скандалы заканчивались примерно так: часто билась посуда, часто конечно, они переходили на тон несколько недопустимый для двух изысканных поэтов Серебряного века, но всё заканчивалось обычно одинаково, -каждый запирался в своей комнате и строчил стихи до утра. Поэзия великий и всепоглощающий вампир, который питается жизнью тех, кто является её проводником. Но вот Анна Андреевна Ахматова пишет:

 

 Мальчик сказал мне: "Как это больно!"

 И мальчика очень жаль.

 Еще так недавно он был довольным

 И только слыхал про печаль.

 

 А теперь он знает все не хуже

 Мудрых и старых вас.

 Потускнели и, кажется, стали уже

 Зрачки ослепительных глаз.

 

 Я знаю: он с болью своей не сладит,

 С горькой болью первой любви.

 Как беспомощно, жадно и жарко гладит

 Холодные руки мои.

 

    Но вот такая борьба поэтов, при этом совершенно любопытна вот эта странная раздвоенность, -Ахматовой действительно ведь обладала целым рядом удивительных свойств. Лидия Чуковская вспоминает, что, сколько бы она раз не приходила к Ахматовой (а Чуковская оставила три тома записок об Анне Ахматовой), Ахматова всегда открывала дверь за минуту до того, как она придёт, - она чувствовала. Она чувствовала! Звали её примерно так: ведьмушка, ноченька, акума. Акума – это производная из японского фольклора, которая одновременно обозначает нечистую силу, злого духа и уличную женщину. Не правда ли, потрясающий набор свойств. И она обладала невероятной гипнотической властью над мужчинами, невероятной, немыслимой. Часто когда читаешь воспоминания об Ахматовой, тебе представляется такая простая картина – весь Петербург изнывает от этой некой бесконечно, бесконечно неудовлетворенной любви к Ахматовой. Бунин ей будет говорить о том, что вы, когда проходите, мимо от вас сходит сигнал «Иди со мной» ,но вы проходите мимо. И ты можешь идти за ней сколько угодно, никогда не встретишь, никогда не поймаешь,- она всё решит сама. И история Ахматовой и Гумилёва это постоянная история вот такой борьбы, когда Гумилёв соглашался с тем, что Ахматова никогда не будет ему верна, она никогда не будет хорошей женой и отчаивался в этом. А Ахматова, сидя у кого ни будь в гостях, вдруг, где-нибудь в тишине, произносила: «А я вот ведь никогда не готовила еду Гумилёву, никогда. Правда, смешно?». Смешно, в лексиконе Ахматовой, не означает смеха, разумеется. И она очень рано начала чувствовать вот этот страшный конец, страшную гибель Гумилёва. Когда они виделись в последний раз, Гумилёв зашёл к ней с Георгием Ивановым. У нее была такая комнатка, откуда выход был по скрипучей, скрипучей, очень крутой и очень опасной для спуска лестницы. И Ахматова произнесла знаменитую фразу, она сказала: «По этой лестнице, да прямо на эшафот?»,- сказала она в тот момент, когда по ней спускался Гумилёв. Это было последнее, что он слышал от Анны Ахматовой, и он будет расстрелян чекистами очень скоро, буквально через несколько недель.

 

 

***